Влияние Отечественной войны 1812 года на творческое сознание Н. В. Гоголя на материале поэмы Мёртвые души

Тип работы: Дипломная работа
Бесплатно: Антиплагиат
Объем: 48 страниц
В избранное:

Готово с парам., стр. и номера стр. проставить в содержание и сноски с литературой

118-28кж

Тажибаев Алайдар Наурисбаевич

Н. Гогольдін санасы мен шығармашылығына 1812 жыл Отан соғысының тигізген әсерін зерттеу

Изучение влияния Отечественной войны 1812 года на творчество и сознание Н. Гоголя

The study of the influence of the Patriotic war of 1812 on the creativity and consciousness of Nikolai Gogol

Ф. ғ. д.,

доцент Мингбаев Н. АӘИУ

Ф. ғ. к., аға оқытушы Стычева О. А ЮКПГУ

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН

РЕГИОНАЛЬНЫЙ СОЦИАЛЬНО-ИННОВАЦИОННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

«Рекомендована к защите»:

Заведующий кафедрой «Языков»

к. ф. н. доцент, Балхыбекова Ы.

Дипломная работа

Тема: 1812 год в творческом сознании автора поэмы «Мёртвые души»

по специальности: 5В011800 - «Русский язык и литература»

Выполнила: Ускенбаева Айнур

Научный руководитель, к. ф. н., доцент Мынбаев Н.

Норма контроля

СОДЕРЖАНИЕ

Введение

1 Творчество Гоголя

1. 1 Пушкинско-гоголевский период русской литературы

1. 2 Детство и юность Гоголя

1. 3 Влияние обстановки в России на политические взгляды Гоголя

1. 4 Гоголь в Петербурге

2 Мертвые души

2. 1 Формирование сюжета «Мертвые души»

2. 2 История создания поэмы «Мертвые души»

2. 3 Лирические отступления. Жанр «Мертвых душ»

2. 4 II том «Мертвых душ»

2. 5 Символическое пространство в «Мертвых душах» Гоголя

3 1812 год в творческом сознании автора поэмы «Мёртвые души»

3. 1 Россия «мертвых душ»

3. 2. 1812 год в «Мертвых душах»

Заключение

Список использованной литературы

Введение

При жизни Гоголя, да и в течение многих десятилетий позже, никто бы не подумал, что двухсотлетие со дня его рождения будет отмечаться как культурное событие мирового значения. В России, впрочем, писатель был признан буквально с первой своей прозаической книги, «Вечеров на хуторе близ Диканьки», но только для России. В полемике с К. С. Аксаковым В. Г. Белинский писал: «Где, укажите нам, где веет в созданиях Гоголя этот всемирно-исторический дух, равно общее для всех народов и веков содержание? Скажите нам, что бы сталось с любым созданием Гоголя, если б оно было переведено на французский, немецкий или английский язык?» С этими словами перекликается мнение Ивана Киреевского, человека других, чем у Белинского, убеждений и философской ориентации: «Если бы и можно было перевесть Гоголя на чужой язык, что, впрочем, невозможно, то и тогда самый образованный иностранец не понял бы лучшей половины его красот» [1, с. 67] .

В этом противоречии - признании великого значения Гоголя для России и непризнании такового для западного мира (как видим, непризнании не оправдавшемся) - скрыт один из величайших парадоксов, или секретов, русского писателя. Почему Белинский считал Гоголя неинтересным для Запада? Потому что Запад значительно опередил Россию в социально-экономическом развитии; потому что на Западе кипит общественно-политическая мысль, кстати, не обязательно социалистического толка (к социалистическим теориям отношение Белинского в конце жизни заметно изменилось) ; Гоголь же вырос на почве феодальной, крепостной России, на почве традиционализма. Иван Киреевский так не считал, первенство Запада он признавал не во всем и далеко не безоговорочно; напротив, именно Россия, по Киреевскому, сохранила животворное начало христианской цивилизации (впоследствии получившее название «русская идея»), которое взрастило Гоголя, но именно поэтому его творчество мало что говорит западному читателю. Этим и объясняется актуальность работы. Гоголь разрушил привычное представление о прямой зависимости эстетической ценности и художественной значительности от прогресса социальных отношений и общественных идей. Эта значительность вырастает из всей целокупности человеческих связей, в том числе из ее, как говорил Гоголь, низких рядов, «сора и дрязга», из жизненной пошлости, которая (какой неожиданный парадокс!) не только может служить питательной почвой высокого искусства, но даже усиливать его воздействие. Недавно в Лондоне я видел книгу, название которой в переводе на русский звучит так: «Тысяча и одно произведение, которые вы должны прочесть, прежде чем умрете» [2, с. 58] . В этой книге энциклопедического типа присутствуют (в виде кратких разборов) два произведения Гоголя - «Мертвые души» и «Нос». С «Мертвыми душами» все более или менее понятно. Но «Нос». Почему каждый, прежде чем умереть, должен прочитать «Нос»? Потому что эта немудреная с виду вещь таит в себе огромный философски-художественный потенциал.

Самое главное в том, что в повести устранен персонифицированный носитель злого начала (черт, дьявол, люди, вступившие с ними в связь и выступающие их «агентами»), или, если рассуждать в категориях поэтики, устранен носитель фантастики, но сама «чертовщина», сама фантастичность остаются. На фоне традиций, особенно романтических (Гофман, Тик, Шамиссо, В. Одоевский, Антоний Погорельский и т. д. ), это преобразование равносильно революции в сфере художественного мышления, революции, значение которой можно было оценить только в наше время, после произведений Кафки или, скажем, лауреата Нобелевской премии португальского писателя Жозе Сарамаго. В сущности, «нефантастическая фантастика» или, иначе, неэвклидово начало пронизывает все гоголевское творчество, например, комедию «Ревизор», где в ситуации подмены переосмыслены все возможные, явленные жизнью и литературой варианты. Ведь на месте Хлестакова мог быть действительно важный чиновник, до поры до времени скрывающий свою цель, чтобы, в конце концов, наказать порок (Правдин в «Недоросле») . Это мог быть заведомый проходимец, выдававший себя за важное лицо (Пустолобов в «Приезжем из столицы . . . » [3, с. 100] . Квитки-Основьяненко) . Это мог быть, наконец, случайный человек, которого ошибочно приняли за инспектирующего чиновника, но который не собирался воспользоваться создавшейся ситуацией (случай с Пушкиным в Нижнем Новгороде) . Три варианта, четвертого не дано. Но только не для Гоголя. Человек, который не строил никаких планов и даже смутно представлял себе все происходящее, с таким успехом сыграл роль «уполномоченной особы», которая была бы не под силу ни сознательному обманщику, ни действительному ревизору. Он поставил на грань кризиса не только нескольких чиновников, но и весь «город»; он вовлек всех в атмосферу напряженного ожидания - расправы, наказания, вознаграждения, наконец, восстановления справедливости; он создал обстановку страха и тревожно-радостного возбуждения, не имея для всего этого каких-либо психологических качеств. Хлестаков, по словам Гоголя, - «лживый, олицетворенный обман», и то действие, которое разворачивается с его невольным участием, приобретает миражный, гротескный отсвет. Отметим, кстати, тонкость гоголевской формулировки: есть «обман», но нет «обманщика», есть «ложь», но нет «лжеца». Тем самым Гоголь переосмыслил и давнюю традицию плутовского романа, перечеркнув ее сюжетную схему, принятый типаж, но многократно усилив конечный эффект.

«Неэвклидово начало» ощутимо и в поэме «Мертвые души», которая возникла при российской общественно-политической отсталости, вопреки или даже благодаря ей, вновь демонстрируя гоголевский парадокс об отсутствии прямой зависимости художественного прогресса от социального. «Чичиков, - писал Рудольф Касснер, - вовсе не продукт кризисов, как его современники на Западе, он не вышел ни из какой революции и потому - вне всякой романтики и дара красноречия» [4, с. 317] . Да, вне романтики и красноречия, но не вне человеческих эмоций и побуждений. Источник парадокса Гоголя в том, что он всегда предоставляет возможность двойного прочтения - и комически-сатирического, и драматически-трагичного. Известны слова Гоголя: «Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми». Но все дело в том, что такие «черты» (о чем писатель умалчивает) скрывают гоголевские герои уже в наличном, сегодняшнем состоянии. Отсюда возможность двойного прочтения. Покажем это на примере «Женитьбы», которую Достоевский причислял (наряду с «Мертвыми душами») к «глубочайшим произведениям» Гоголя.

Целью работы является анализ восприятия 1812 год в творческом сознании автора поэмы Мёртвые души.

Исходя из цели, определены следующие задачи:

Изучить творчество Гоголя
Проанализировать годы юности, как начало литературной деятельности Определить Влияние обстановки в России на политические взгляды Гоголя
Изучить Формирование сюжета «Мертвые души»
Рассмотреть историю создания поэмы «Мертвые души»
Проанализировать 1812 год в творческом сознании автора поэмы мёртвые души
Определить Пушкинско-гоголевский период русской литературы
Выделить символическое пространство в «Мертвых душах» Гоголя

1. Творчество Гоголя

1. 1 Пушкинско-гоголевский период русской литературы

С формулированная полтора столетия тому назад вначале В. Г. Белинским, а позднее - Н. Г. Чернышевским точка зрения, согласно которой с Гоголя начинается новый период русской литературы, поскольку предшествовавший ему, пушкинский, благополучно завершился, в известном смысле (в том смысле, который они в него вкладывали) вполне убедительна. Если следовать иерархии ценностей, на которых она основывается, то нетрудно прийти к выводу, что Гоголь - поэт социальный в значительно большей степени, чем Пушкин, и по этой причине он имеет большее значение для русского общества. Концепция В. В. Розанова, сыгравшая огромную роль в переосмыслении представлений о Гоголе и Пушкине, в интересующем нас плане продолжает предшествующие: один гений был вытеснен другим, «равнозначным». Между тем можно высказать и другую гипотезу - о едином - пушкинско-гоголевском периоде русской литературы, можно попытаться по-новому оценить то значение, которое Пушкин и Гоголь, в доводах Белинского и Чернышевского противопоставленные друг другу, имели для русской культуры. Своеобразие пушкинско-гоголевского периода русской литературы заключается в постоянном и плодотворном динамическом напряжении бинарных оппозиций русской культуры: аристократических тенденций и демократических, «эстетического» уклона и «этического», архаистов и новаторов, славянофильства и западничества, консерватизма и либерализма, духовного и светского (в немалой степени связанного с процессом секуляризации культуры и сопротивлением этому процессу донкихотов христианства), реального и идеального, поэзии и прозы, чистой художественности и критического пафоса, всемирной отзывчивости и национальной самобытности, преимущественного интереса к жизни внутренней или жизни внешней, к форме или содержанию, к общественному служению или поиску вечных истин, стремления изображать или преображать реальность, противостояния Москвы и Петербурга как культурного двуединства. Представителями раннего этапа этого периода были Жуковский и Карамзин, Вяземский и Языков, Хомяков и братья Киреевские, семья Аксаковых и князь В. Одоевский. И Пушкин, и Гоголь отдавали должное обоим полюсам оппозиций и при этом в известной мере дистанцировались от тех тенденций, которые в немалой степени ими и были порождены. Гоголь, в частности, признавался, что всегда видел себя участником дела «общего добра» и знал, что без него «не обойдется примиренье многого, между собою враждующего». С приходом Гоголя произошла не смена одной тенденции другой, как утверждал Чернышевский в «Очерках гоголевского периода русской литературы», а их «примиренье», поскольку тенденции были не взаимоисключающими, а взаимообусловленными и взаимообогащающими. С течением времени одни из них выходили на первый план, другие уходили в тень, при этом не пресекались и продолжали выступать продуктивным фактором развития культуры. Вполне естественно, что в творчестве великих писателей осуществлялось единство этих полярных тенденций, в то время как деятельность писателей второстепенных демонстрировала их противоборство и противостояние. На мой взгляд, пушкинско-гоголевский период начался с публикации первых произведений Пушкина и окончательно оформился публикацией последних произведений Гоголя [5, с. 66] . С появлением в литературе Гоголя возникла столь необходимая для русской культуры Нового времени вторая ее составляющая, учитывающая существование первой - пушкинской, завершилось формирование системы бинарных оппозиций. Подобное понимание специфики этого периода как двуполюсно- го динамического культурного пространства, отличающегося тем самым как от периода древнерусской литературы, так и от периода литературы XVIII века, позволяет сделать заключение, что он продолжается до сих пор. Известно, что именно в 1820-е-1850-е годы гегельянство было влиятельнейшим явлением русской интеллектуальной жизни. Поэтому нелишне заметить, что творчество относящихся к первому этапу пушкинско-гоголевского периода писателей, многие из которых были гегельянцами, является прекрасным подтверждением гегелевской идеи о единстве и борьбе противоположностей. Вскоре после того переворота, который совершил Пушкин, произошли два новых тектонических сдвига, обязанных Гоголю: возникла натуральная школа и чуть позже сформировалась «наднатуральная» школа. Оба события имели огромное значение для русской культуры. Ко второму из этих важнейших в русской литературе Нового времени событий прекрасно применимы строки Ходасевича:

Прорезываться начал дух,

Как зуб из-под припухших десен.

О тех мучениях, которые Гоголь при этом претерпевал, находим немало свидетельств в его письмах. Так, 21 марта 1845 года он писал А. О. Смирновой: «Я мучил себя, насиловал писать, страдал тяжким страданием, видя бессилие, и несколько раз уже причинял себе болезнь таким принуждением - и ничего не мог сделать, и все выходило принужденно и дурно. < . . . > От болезни ли обдержит меня такое состояние, или же болезнь рождается именно оттого, что я делал насилие самому себе возвести дух в потребное для творенья состоянье, это, конечно, лучше известно Богу; во всяком случае, я думал о лечении своем только в этом значении, чтобы не недуги уменьшились, а возвратились бы душе животворные минуты творить и обратить в слово творимое, но леченье это в руках Божьих, и ему одному следует его предоставить» [6, с. 57] . М. П. Погодину Гоголь писал: «у меня же предметом был всегда человек и душа человека». Ни Карамзин, ни Жуковский, ни Пушкин, утверждал Гоголь в письме П. А. Плетневу от 27 апреля 1847 года, не ставили перед собой такой цели. Однако после Гоголя душа стала предметом именно «искусства», а не религиозного трактата или проповеди. Предметом того «искусства», которое Пушкин довел до совершенства[7, с. 576] . Программный характер имеют конкретные рекомендации, которые Гоголь дал близкому ему по духу Н. М. Языкову в письме от 21 декабря 1844 года. Высоко оценивая стихотворение Языкова «Блажен, кто мудрости высокой», Гоголь тем не менее советует поэту впредь, обращаясь к духовным стихотворениям, строить их не столько на «восхвалении», сколько на «упреке», порожденном гневом, «состраданьи», порожденном любовью, или «умолении», «исторгнутом силою душевной немощи».

... продолжение

Вы можете абсолютно на бесплатной основе полностью просмотреть эту работу через наше приложение.